Глава вторая
Четыре товарища
Кузбасс, 1989-й год
- Ты понимаешь, кто тебя сдал?
- Нет.
- Вот, видишь, как… Они… твои друзья… Грущенко и Горбачев написали заявление, что ты. Это… Ты. Всё придумал. Что это была твоя идея, что ты их подстрекал… Они написали, что их заставил. Несколько статей, друг мой. Грабеж, причинение вреда здоровью и так далее.
Костя Ямщиков глупо улыбался, сидя на стуле, слегка раскачивался всем телом из стороны в сторону и отвечал:
- Я не подстрекал… Я никого не подстрекал… Они врут.
Обрюзгший капитан милиции утер грязным платком со лба испарину, протянул Косте исписанный до половины лист бумаги, но когда тот уже, было, хотел взять, мент одернул руку, положил его рядом с собой, с улыбкой пригрозил Косте пальцем и продолжил:
- Вот оно заявление твоих дружков, - он закурил сигарету без фильтра, затянулся, выпустил дым и продолжил, - Ну, кто же тогда подстрекал?
- Не знаю.
Капитан крикнул:
- Сколько ты до этого заведений таких ограбил? А? Сука ты, малолетняя? Кто? Кто подстрекал? Кто до синяков избил сторожа? Ты. Они написали, что ты предлагал его убить.
Костя молчал.
- Хорошо-о, - тихо сказал капитан.
Он достал из стола чистый лист бумаги, положил его ближе к Косте, вынул из нагрудного кармана рубашки шариковую ручку и сунул в руку подозреваемому. Костя сразу перестал раскачиваться, испуганно уставился на капитана. Капитан же по-отечески улыбнулся, слегка кивнул головой, взглядом указал на белый листок и спокойно сказал:
- Нужно, чтобы всё было справедливо. Правда же, сынок? Я ведь о тебе забочусь, о твоем будущем. Я не буду возбуждать против тебя дело… Если ты… - и он указал на пальцем на белый листок бумаги.
Костя опять идиотски улыбнулся. И закачался всем телом из стороны в сторону.
Милиционер посмотрел на стену, подумал о чем-то, глубоко вздохнул, потом сказал:
- Тебя подставили, сынок. Нужно отомстить… Тебе нужно отомстить. Чтобы у тебя всё было в порядке, вот что я придумал. Пиши на них ответное заявление. И я тебя освобожу. Поедешь к маме. Будешь есть пельмени со сметаной и вспоминать меня, - он почесал свое большое брюхо, хотел что-то сказать еще, открыл рот, но передумал. И просто улыбнулся. Взгляд при этом не изменился. Он оставался сосредоточен и строг.
Костя заерзал на стуле.
Мент поднялся с места, медленно прошелся от стены к стене по кабинету и еще раз сказал:
- Я о тебе, дурак, забочусь. Пиши ответное. И поедешь к маме.
Костя решился и зачем-то спросил:
- Правда?
По-детски нелепо и глупо выглядел Костин вопрос. Но потный капитан был готов и к этому вопросу.
- Слово офицера, - ответил он, - Даю тебе честное, благородное слово офицера.
И Костя посмотрел на висевший на стуле, китель со звездочками на погонах.
Прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как это случилось.
А тогда, они, вчетвером: Андрюха Грущенко, по кличке «Длинный», Серега Горбачев, погоняло «Чача», Костя Ямщиков, прозвище «Кремень» и Колян Жуковский, просто «Жук» - пятнадцатилетние подростки искали, где добыть немного денег. Филок чуток – как говорил Чача, брызгая слюной. Шанешек маНенько – говорил Длинный. Бухнуть нужно было непременно. Дело было молодое. Страна была вольной. Перестройка уже «заканчивалась», а новая Россия еще не начиналась. В стране творилось черти что. Первые годы после отмены «сухого закона». Зарплату в городе платить совсем перестали. Шахтеры и рабочие беспробудно бухали, и дети брали с них пример. Пили в основном самогон.
- Ну чего? Разбухаться бы надо, - строго начинал речь Чача, авторитет которого был в их компании непререкаем, как по физической силе, так и по пацанской идейности.
Идейность была направлена сугубо на то, чтобы разбухаться, раскумариться или, на худой конец, задрать кого-нибудь. В смысле, отыметь чиксу какую-нибудь «по-самые не балуйся» или «по самые помидоры». Чем же отличалось задрать «по не балуйся» от здрать «по самые помидоры» никто не знал. Но всё равно подобное хвастовство имело место быть. Время клея «Момент Один» для них – взрослых пацанов – уже прошло. Резко начинался период видимого взросления – грязного секса, беспробудного пьянства, дыма марихуаны, а для кого-то и первой дозы ханки. Кому какое нужно было забвение, тот такое и получал. Перестройка освободила наши головы от комплексов и предрассудков, но заполнить их пока было нечем. И мы бухали, курили, слушали Егора Летова и массово сходили с ума. На пороге было десятилетие буржуазной революции, во время которой на войне ли, на гражданке ли, от водки ли, от ханки ли погибла половина этих молодых 70-го, 75-го, 80-го годов рождений. Мне еще только тридцать пять, я уже хожу по своему городскому кладбищу, как по родным местам. Озорняк, 1972-й год рождения – героин, передоз. Пашка Сухарев, 1976-го года рождения – спирт, отравление. Вовка Степин, 1975-го года – героин, передоз. Ирка Нежинская, 1976-й год – героин, передоз. Сашка Калинин, 1979-й – ножевое ранение в область сердца, алкоголь, Ванька Корысталев, 1973-й – суицид, алкоголь. И так можно продолжать до бесконечности. И когда кто-то, значительно старше или на десять-пятнадцать лет младше меня, говорит о своем поколении, как о «потерянном» - я в глубине души смеюсь. Потому что, если называть их поколения «потерянными», то мое поколение просто тупо «убитое». Мёртвое. Я представитель МЁРТВОГО или всё-таки точнее УБИТОГО поколения. Поколения принявшего в 80-90-хх волю за свободу. Поколения, у которого были пиво «Балтика №9», спирт «Роял», секс, наркотики, СПИД, русский рок-н-ролл и две чеченских войны. Поколение, которое имеет полное право на обсценную лексику. Это мое, блядь, на хуй, ни в пизду, ни в красную армию, убитое поколение. И идите вы все на хуй – как пел первый кумир моего поколения Егор Летов. Стоп, простите, отвлекся. Будем считать последнее грубой авторской ремаркой. ЗПТ.
- Шанешек нема, - с улыбкой сказал Андрюха, потряхивая руками в штанах пустыми карманами.
Чача слегка нагнулся, как будто, увидев кого-то, захотел спрятаться за высоченного Андрюху.
- Хуйня-война, - полушопотом сказал Чача, - У меня план.
Все четверо скучковались, в ожидании того, что расскажет Чача, что же у него за план такой, который позволит им сегодня разбухаться. Чача улыбнулся, подмигнул почему-то Длинному Андрюхе и продолжил:
- Знаю я одно местечко… куда можно пробраться незаметно…
Жук понял что за дело, сразу выпрямился, убрал руку с плеча Чачи, сделал шаг назад и сказал:
- Иди ты нафиг, Чача! Со своим криминалом. Я пас.
Чача со злостью посмотрел на Жука и выпалил:
- Сдрефил, сука?!
- Пошел ты… - спокойно сказал Жук, достал из пачки «Монте Карло» сигарету и нервно закурил.
- Покурим? – в один голос обратились к Жуку Длинный и Кремень.
- Я первый сказал, - сразу же сказал Длинный Кремню, мол, место забито.
- Дай сигарету? – спросил тогда Кремень у Жука.
- У меня мало, - сказал тот, не поворачивая к тому головы.
- Ты чё такой!.. Я тебе вчера давал…
- Чё ты мне вчера давал? – резко возмутился в ответ Жук, - «Вегу» ебанутую давал. Нахуй она мне нужна твоя «Вега»?
- Дергай нахуй! Жид! – сказал Кремень и тоже отвернулся.
- Сам ты жид!
Вдруг Жук смачно сплюнул на асфальт, снова достал пачку «Монте Карло», вытащил оттуда одну сигарету и протянул Кремню:
- Бери.
Костя повернулся к Жуку лицом, криво улыбнулся, мол, ба, какие люди, и спросил:
- А чё такое случилось? А?
- Ничего. Бери.
Костя взял сигарету и добавил:
- Я говорю же Жид.
Жук нахмурился, сжал кулаки и строго сказал:
- Отдай назад, фраер.
Но Костя Кремень уже поднес зажженную спичку, сделал первую затяжку, смачно выдохнул дым и с довольной улыбкой проговорил:
- Ладно, не скупись, Жук. Земля круглая. Будет и на моей улице праздник. Придешь ко мне, скажешь, Костя, друг, дуржище, угости сигареточкой. И я тебе скажу: На, Коля, кури. Угощу. Быть может. Дядя Костя добрый сегодня.
- Да у тебя лучше «Примы» ничего не бывает, - засмеялся Жук.
- Будет и у меня праздник. У меня отец скоро на пенсию выйдет. И у нас в доме появятся деньги.
В разговор вклеился Длинный:
- Хватит уже, мужики. Давай послушаем, чё Чача бакланит. Ну? – обратился Длинный к Чаче, мол, продолжай.
Чача искоса поглядел на Жука и спросил Длинного:
- Ты хочешь, чтобы я при нем поведал тут свои планы?
Жук поймал камень в свой огород, развернулся, пошел и на ходу сказал:
- Нафига мне твои планы.
- Дергай нахуй! – громко сказал Чача и его татарские глаза налились кровью.
Вообще-то Чача не был татарином. Но всегда злился и ругался, когда его обзывали «узкоглазым» или «чуркой». Один раз он даже крепко набил морду соседу Гоше. Так крепко, что к Гоше пришлось вызывать скорую. А к Чаче милицию. Думаю, татарская или какая иная азиатская кровь в его жилах явно бурлила и преобладала. Собственно, это была безумно горячая кровь. Видимо, именно она делала Чачу заводилой и безусловным лидеров. Хотя он всегда себя называл не иначе, как «русским». Ну что ж? Кто только тогда в 80-х только не называл себя русским. Евреи и те стеснялись своего происхождения. Это с приходом к власти в 90-х определенного круга сионистов многие евреи стали бить себе в грудь и кричать, что они, типа, евреи, шабат празднуют, некоторые стали публично демонстрировать обрезанный член. Хотя многим таким псевдо-евреям грош цена. По сути это чистые конъюнктурщики. Когда им удобно они называют себя христианами, а когда складываются иные обстоятельства, они и в синагогу зайдут «к своим». Везде свои. Полукровки такие. Жидки. Но речь сейчас не об этом. Чача был зол и не отрывал сурового взгляда от Жука.
На словах «дергай нахуй» Жук обернулся, посмотрел на Чачу, но ничего не сказал. Нафиг надо. Чача, как я уже говорил, был очень крепкого сложения и любил часто своей силой побравировать.
- Давай-давай, - приподнял подбородок Чача, указав тем самым, куда идти Жуку, - Дергай нахуй.
Но Жук пошел в другую сторону.
Дело закончилось тем, что Чача, Длинный и Кремень забрались в окно общеобразовательной школы, надели на спящего сторожа холщевый мешок, связали его по рукам и ногам, «чуть-чуть избили» и обчистили школу. По сути, взяли совсем немного: пару настенных кварцевых часов, череп от экспоната-скелета и факс из приемной. Собственно, брать в школе было нечего. Ну раз уж залезли красть, то нужно красть. Для пущей важности события они о бетонный пол разбили пару-тройку цветочных горшков. И, плюс ко всему, Чача, забравшись в кабинет директора, запрыгнул на стол, снял штаны, присел, поднатужился и насрал в аккурат на какие-то, видимо важные, директорские бумаги. Длинный и Кремень долго и громко хахотали над чачиной проделкой. Зачем он это сделал? Как выяснилось потом, это была школа, в которой Чача закончил восемь классов. Он всеми фибрами души ненавидел того самого директора, «старую морщинистую жабу», как в сердцах называл он ее. Поэтому и навалил ей на стол, приговаривая:
- Жабе месть, сука, господня…
По горячим следам через пару-тройку часов после грабежа мусора повязали всю троицу на городском рынке, где те пытались продать украденные кварцевые часы и факс.
После поимки случился допрос, когда мусор взял на понт Костю Ямщикова, по кличке «Кремень», и заставил его написать ответное, якобы, заявление на Чачу и Длинного, которые его, типа, сдали. Протоколы допросов Длинного и Чачи капитан Косте так и не показал. И Костя, растерявшись, поверил и стал подписывать все заявления, протоколы и документы, которые подсовывал ему потный мент. Таким образом у нас в России улучшают раскрываемость преступлений.
- Молодец, - сказал в итоге потный капитан и добавил, - Далеко пойдешь.
Капитан выполнил свое обещание. И Костя Ямщиков вышел на волю. Он во чтобы то ни стало хотел поквитаться со своими старыми друзьями, которые его так подло сдали. Но не тут-то было.
Оказалось, что ни Чача, ни Длинный не давали никаких признательных показаний. И уж тем более не сваливали вину за содеянное на «бедного» Костю Ямщикова. Такое вот оказево. Такой конфуз.
- Ты слышал? Кремня мусор раскусил и тот всех сдал.
- Ага, слышал. Пидор.
- Я же знал, что он сученок.
- Да-а. У него на лице всё написано. Стукачок, он и есть стукачок.
- Тихушник.
Такие диалоги с тех пор были не редкость в наших дворах.
Костя очень переживал до дня выхода из застенок своих друзей. Считал дни, минуты. Сто процентов, он уже точно знал, что мусора тупо взяли его на понт, обманули и он повелся, сука такая, фаршманулся, подписал все бумаги, которые ему сунули. Он боялся даже предполагать, что его ждет впереди. Но зато он понял одно и повторял это наедине с самим собой:
- Я ненавижу ментов.
Ненавидел и, в то же самое время, боялся. Но кратно больше он боялся момента, когда из КПЗ выйдут его друзья. Длинный и Чача. Однажды ночью он даже придумал повеситься. Но, слава богу, домой с ночной смены вернулся отец и вытащил его из петли.
И вот настал день освобождения. Чача и Длинный вышли на волю.
Не стану скрывать, Костю Ямщикова зачертили по-черному и с тех пор носу из своей квартиры он не показывал. Слава Богу, что не опустили, не изнасиловали. Хотя Чача гораздый на «выдумку» - наложил Косте прямо перед порогом квартиры. Таким образом, осуществлялась, как говорил он, месть Господня. Хотя Чача был человеком далеким от религии, но фраза «месть господня» время от времени слетала с его уст. Иногда, правда, к этому присовокуплялось какое-нибудь ненормативное словечко, типа, «бля» или «нахуй». Звучало это примерно так: «Месть, нахуй, господня» или «Месть, бля, господня». Но когда тем или иным образом «месть господня» касалась его, Чачи, Сереги Горбачева, он хмурился, на короткое время задумывался и говорил: «Хуета господня» или «Срань господня». Помесь религии и мата. Серега вообще был сплошная помесь.
В общем, Костю Ямщикова перестали «считать за пацана» и стали называть «чушком». Во дворе и во всем городе. Почему это могло произойти? Спросите вы. Дело в том, что наш провинциальный городок не совсем нормальный город. Здесь исправительных учреждений гораздо больше, чем кинотеатров. Здесь каждый второй мужчина, либо зэк, либо «химик», либо только что откинулся, либо папа его присланный при Сталине в Сибирь, либо, что реже, при Брежневе за большим рублем в Сибирь приехавши. В общем, проблем с генетикой хватает. Дети рождаются и начинают разговаривать не иначе как по фене. «Жуда», «Шило» и «Сявка» - вот первые слова, которые произносят дети нашего города. «Жуда», например, означает «горе». «Шило» - «полный пиздец», «Сявка» - значит «ничтожество». Процентов шестьдесят-семьдесят детей нашего города начинают говорить словом: «Жуда». Ходили слухи, что первое слово, которое произнес после рождения Длинный было «Говнобак». Но это только слухи. Так вот. Дальше. К десяти годам детишки наши на теле уже делают себе первые наколки, к пятнадцати грабят первый магазин, а к двадцати годам мотают первый срок. К тридцати годам после второй отсидки берутся за ум, женятся и начинают «честную» жизнь. Но после первой или второй зарплаты вдруг появляются кореша, снова алкоголь или – того хуже - ханка (потому что бывших наркоманов не бывает), потом увольнение с работы, опять стрелка, постановка, гоп-стоп. Поначалу – фарш канает. Но потом – обезьянник и третий срок. Как поется в песне: «Сижу на нарах, хуй дрочу, картошку чистить не хочу…» Город ЗК. Город ЗК, которого боялась вся Сибирь, потому что тут жили отбросы общества, беспредельщики и воры.
Вот в таком городе Костя Ямщиков совершил проступок, то есть стуканул. Представляете? Костя «чушок» - так называли его поначалу. Прозвище «Кремень» от него само собой отвалилось. Какой Кремень? Просто – стукачок. Чушок. Нюша. Наша Нюша. Чушка. На перо его, сука!
Всё закончилось тем, что Костя уехал из этого города, поступил в юридический институт в Барнаул. Зачем? Спросите вы. Зачем становиться милиционером? Дело в том, что он хотел стать главным милиционером. Для того чтобы бороться с такими вот потными капитанами, которые неправовыми методами выбивают из подозреваемых показания. Показания для палочки. Чтобы повысить раскрываемость. Единственным человеком, который на протяжении Костиной пятилетней учебы, больше походившей на службу в армии, продолжал с ним общаться, переписываться, был Николай Жуковский. Странно звучит сейчас слово – переписываться. А ведь тогда в 80-х, начале 90-х еще в Сибири не было электронной почты и письма отправляли обычным способом, писали от руки и посылали в конверте. Поверьте мне, эти письма кратно дороже любой самой важной электронной переписки. Я некоторые до сих пор храню. Зачем? Не знаю. Просто так.
Так вот. Николай Жуковский поступил в гражданский ВУЗ, а Костя Ямщиков учился в Барнаульском Юридическом Институте. И они продолжали дружить. Письменно, конечно. Жуковский понимал Ямщикова, знал, что мусора его раскрутили, подставили, обманули. Но никогда ни одним словом Косте о случившемся не напоминал. Он для себя табуировал эту тему. Хотя сам Костя думал об этом очень часто и переживал. И может быть, на самом деле, ему бы было легче, если бы они с другом об этом хоть чуть-чуть поговорили, обсудили бы, хотя бы в письмах. Всего пару слов. Костя ведь так и не смог простить себе тот проступок, а мусорам их обман. Он иногда представлял себе, как Коля ему напишет:
«Я понимаю, друг. Я понимаю, что мусор, это потный грязный капитан тебя просто развел, обманул, заставил тебя подписать протокол. Ты ведь привык доверять людям. И ты поверил ему. Я понимаю тебя, друг. Жаль, что меня в тот момент не было рядом…»
И так далее.
Но Коля молчал по этому поводу. И Костя не писал. Они ни разу не в одном письме об этом ЧП друг с другом не обмолвились.
Время шло. Времена менялись. Буржуазная революция в России продолжалась. К власти пришли пьяный Ельцин, трезвый Гайдар и хитрый Чубайс. События быстро сменяли друг друга. И друзья за два-три года повзрослели и значительно изменились. Костя не понимал, о чем и зачем ему пишет Коля, и первый перестал отвечать. Коля же, не дождавшись ответа, написал снова. Но… Понял – бесполезно. Ну и нафиг-нафиг. Не больно и надо.
В итоге, вся эта переписка, мал-мал, затихла и благополучно закончилась. Пути старых друзей окончательно разминулись и связь прервалась. Уже давно в пьяной драке ножом в шею был убит Чача – Серега Горбачев. Уже второй свой срок сидел наркоман со стажем Андрей Грущенко, по кличке «Длинный». Потом он вышел. И через полгода сел в третий раз. На третьей ходке у него обнаружили туберкулез и ВИЧ. Но рассказ пойдет не о них. Рассказ о двух других друзьях, более благополучных, более успешных, которым удалось, не смотря ни на что, выбраться из этого МЁРТВОГО города – о Константине Ямщикове и Николае Жуковском. Один – волею судеб – стал торговцем курительными смесями Spice, второй – начальником отдела по борьбе с организованной преступностью. Но об этом разговор будет дальше.
Мы не прощаемся. Всё еще только начинается.